“Жень-Шень” – китайская сказка – Сказки о цветах, легенды и притчи о природе, восточные истории

“Жень-Шень” – китайская сказка – Сказки о цветах, легенды и притчи о природе, восточные истории

Женьшень зародился от молнии. Если молния ударит в прозрачную воду горного источника, то источник уходит под землю, а на его месте вырастает корень жизни, таящий в себе силу небесного огня. Дается такой корень в руки только людям с чистым сердцем…

Арсеньев В.К. Сочинения. Т.4. С. 237-238.

Раньше женьшень жил в Китае, и никто не знал о его существовании. Но вот великий пророк Лао-цзы открыл его целебную силу и указал людям его приметы. Женьшень бежал к северу в гористые страны. Ученый Лао Хань-ван (князь старых китайцев) при посредстве других целебных трав открыл его местонахождение. Тогда женьшень скрылся в Уссурийский край (Дун-дашань)..

Прошло много веков… И вот три брата – Ван-ганго, Касавон и Лиу-у пришли к берегам Великого океана, искать этот чудодейственный корень. Тут они заблудились и погибли. С тех пор души их бродят по тайге и перекликаются между собой. Каждый женьшенщик, услышав эти стоны и крики, никогда не пойдет в их направлении и непременно свернет в сторону, а если он рискнет туда идти, то ничего не найдет и, наверное, заблудится.

Чтобы спастись от преследования людей, женьшень наплодил множество корней, себе подобных, – «панцуй», как говорят китайцы. Вот почему такой «панцуй», чем ближе он будет к истинному женьшеню, тем больше он похож на человека, тем больше он размерами, крепче в нем сила, и тем дороже он ценится.

Арсеньев В.К. Сочинения. Т.4. – С. 236.

В восточной Маньчжурии, в горах Нанган-Шаня, жили два знаменитых рода – Си-лянь и Лян-серл, вечно враждующих между собою. Представителем рода Си-лянь был знаменитый воин Жень-Шень; он защищал слабых, угнетенных, отличался удивительной храбростью, был справедлив и великодушен. Он унаследовал от своих предков все душевные их богатства. Сон-ши-хо из рода Лян-серл был редкой красоты мужчина, смелый и энергичный. Он сделался хунхузом, собрал толпу разбойников и с ними совершал нападения на соседей. Жень-Шень давно собирался усмирить Сон-ши-хо, но жизненные пути их нигде не встречались. Но вот Сон-ши-хо вздумал сам напасть на Жень-Шеня. Судьба покровительствовала последнему. Сон-ши-хо был взят в плен, закован в цепи и посажен в глубокую яму. Долго томился Сон-ши-хо в заточении и, вероятно, погиб бы, если бы ему на помощь не пришла красавица Ляо, сестра Жень-Шеня. Ляо влюбилась в разбойника, освободила его из ямы и убежала с ним из дома брата. Как только Жень-Шень узнал об этом, он бросился в погоню и скоро догнал его в диком ущелье Сяо-ли-фаня. Услышав за собою погоню, Ляо спряталась в кусты, а Сон-ши-хо приготовился к единоборству. Оба врага вступили в страшный бой. Силен был Сон-ши-хо, но искусен и ловок был Жень-Шень. Он нанес Сон-ши-хо смертельный удар в грудь. В это время Ляо вскрикнула от испуга. Жень-Шень обернулся, и это погубило его. Собрав остаток своих сил, Сон-ши-хо глубоко в горло Жень-Шеня вонзил свой острый меч. И Жень-Шень и Сон-ши-хо оба пали мертвыми. Долго оплакивала красавица Ляо своего возлюбленного и своего брата, плакала она до тех пор, пока не завяла красота ее, и пока она не засохла так же, как засыхает растение; а на том месте, где падали ее горючие слезы, вдруг выросло удивительное растение «женьшень» – источник жизни».

Арсеньев В.К. Сочинения. Т.4. С. 236-237.

Когда-то очень давно жил на свете юноша. Был он очень красив, строен, умен и добр, но беден. Чтобы как-то прокормить себя, он собирал в горах травы, делал из них целебные настойки и лечил людей, которые за это кормили и одевали его, а юноше этого и хватало. Но однажды про юношу узнал богатый человек, который давно уже тяжело болел, и никто его не мог вылечить.

Послал он своих людей за юношей, те привели его. «Если вылечишь меня, – сказал ему богач, – сделаю тебя богатым». Взялся юноша за дело, прошло много дней и ночей, и богач стал поправляться. А у этого богача была очень красивая дочь. Ну, известное дело, они полюбили друг друга. Когда богач совсем поправился и встал на ноги, то призвал к себе юношу и говорит ему:

-Хорошее ты дело сделал, вылечил меня от тяжелой болезни, хочу за это отблагодарить тебя. Проси, что хочешь: деньги, одежду – ничего для тебя не пожалею.

-Не надо мне ничего, – отвечал ему юноша, – а отдай мне свою дочь в жены.

Разгневался богач и прогнал своего спасителя прочь. Делать нечего, пошел юноша в горы и там ищет утешения. Но не может забыть красавицу, тоскует по ней. А она тоже все глаза выплакала. Наконец не выдержала, выбрала момент, когда отец был в отлучке, и побежала искать своего возлюбленного. Отец вернулся, видит, дочери нет, сразу понял, в чем дело, и послал за ней в погоню. Конечно, далеко не убежишь, и стали ее догонять. Видит она, что не уйти, и превратилась в птицу. А юноша стал женьшенем. С тех пор они всегда вместе, где птичка эта есть, там и женьшень ищи.

У ключика у гремучего: Дальневост. фольклор.-Владивосток,1989. – С. 61-62.

Vortex Flowers

Цветы из ткани, фоамирана (броши, заколки). Технология изготовления цветов из ткани, фото мастер-классы, выкройки (схемы) цветов из ткани, статьи по цветоделию.

Легенды о женьшене

Научное название «панацея» – то есть «лекарство от всех болезней». В китайском языке слово «женьшень» намекает на сходство корня этого растения с фигурой человека (по-китайски: жень – человек, шень – корень). А в европейской культуре подобным растением была мандрагора.

Женьшень

«Дойдя до места, старик опустился на колени, сложил руки ладонями вместе, приложил их ко лбу и дважды сделал земной поклон. Он что-то говорил про себя, вероятно, молился. Затем он встал, опять приложил руки к голове и после этого принялся за работу. Молодой китаец в это время развешивал на дереве красные тряпицы с иероглифическими письменами.

Женьшень! Так вот каков он!
Нигде на земле нет другого растения, вокруг которого группировалось бы столько легенд и сказаний. я встал на колени, чтобы ближе рассмотреть его. Старик объяснил это по-своему: он думал, что я молюсь. С этой минуты я совсем расположил его в свою пользу». Так рассказывал о своей встрече с женьшенем замечательный русский писатель и путешественник Владимир Клавдиевич Арсеньев в книге «В дебрях Уссурийского края».
Корень женьшеня формой напоминает тело человека. Присмотришься — у корневой стрелки морщинистое утолщение, словно бы старческая голова, от которой отходит желтоватый стержневой корень — туловище. На нем причудливо изгибаются густо обросшие тонкими корешками боковые
корни, как бы руки и ноги. По странной прихоти природы их обычно четыре. Заядлые корневщики утверждают, что в верхней морщинистой части корня можно даже рассмотреть «очертания лица», «рот», «нос».

1

В поисках целебного корня панцуя (так женьшень называют китайцы) сборщики находились в тайге с середины августа до заморозков, имея в руках длинную ошкуренную палку – сабергун из клена или орешника. Все они верили, что женьшень дается только чистым людям, внимательно слушали загадочные причитания маленькой птицы конгульчу, которая жалобными криками: кон-гуль. кон-гуль. пыталась отогнать поисковиков от места нахождения целебного корня жизни. Но ошибалась птица, ее плач не отпугивал, а наоборот, привлекал поисковиков — слишком любила конгульчу женьшень и всегда селилась там, где он растет.
Найдя женьшень, сборщик почтительно становился на колени и ласково заговаривал растение молитвами и заклинаниями:
«Не уходи от меня, панцуй! — говорил сборщик. — Я пришел сюда с открытым сердцем и добрыми мыслями. Дай мне прикоснуться к тебе чистыми руками, не запятнанными ничем худым. Пусть свидетельствует небо, что жил я честно, ни разу не совершив греха. Моя любовь к ближнему не знает предела».
Убедившись, что молитвы приняты, он разгребал около стебля листья и траву, доставал специальную костяную палочку и начинал бережно откапывать корень. Откопав корень, он тут же укладывал его во влажный мох, чтобы дольше сохранялся. А зерна растения разбрасывал вокруг для нового урожая. По традиции, женьшень выкапывали только вечером перед закатом, чтобы корень меньше находился на солнце.
Выкапывать можно было только зрелые корни десятилетнего возраста, потому что только с десятилетнего возраста корень считался целебным. Памятуя о том, что женьшень размножается семенами, сбор корня начинался в августе, когда семена его уже созреют и опадут. Чем старше корень, тем целебнее он считался.

Есть легенда о той птице, которая поисковиков отгоняла и женьшене.

Жил на свете красивый и добрый юноша, но был он очень беден. А занимался он сбором целебных трав, делал из них настои и лечил людей. Узнал про юношу богатый человек, который давно и тяжело болел, и никто ему помочь не мог.
Привели юношу к этому богатому человеку и пообещал он сделать богатым парня, если тот вылечит его. Но не нужны были деньги молодому человеку, полюбил он красавицу-дочь богача.
Вылечил юноша богатого человека и попросил за это его дочь в жены. Но рассердился богач и прогнал молодого человека прочь. Юноша ушел в горы и тосковал по возлюбленной. Однако она тоже его полюбила. Выбрала момент, когда отец был в отлучке и убежала искать свою любовь. Вернулся отец и сразу понял в чем дело, послал за молодыми людьми погоню. Увидели они, что не уйти им от погони и обратилась девушка птицею, а юноша превратился в женьшень. И теперь они всегда вместе — где птичка поет, там и женьшень можно найти.

Самым дорогим считался и понынe считается в Китае женьшень, найденный в Уссурийской тайге в 1905 году на юге Приморья. По предположениям, этот корень прожил в земле двести лет. Он весил шестьсот граммов и был продан в Шанхае за пять тысяч долларов. Полгода за ним охотились десятки торговцев, которые, не задумываясь, охотно удвоили бы цену за этот редчайший экземпляр.

2

Восточная медицина, тысячелетиями практикуя женьшень, приписывает ему всеисцеляющую магическую силу. На протяжении многих веков в Китае, Корее, Японии, Индокитае и Таджикистане считается, что препараты из корня женьшеня способны вселять в человека силу и бодрость, продлевать молодость и жизнь. В «Каноне врачебной науки» выдающегося таджикского ученого десятого века Абу-Али Ибн Сины (Авиценны) встречается описание лекарственных свойств женьшеня. Однако это была только первая попытка дать характеристику загадочному растению.
В Россию женьшень попал в 1678 году, его привез ботаник Н. Г. Спафарий, который опубликовал и подробное описание этого растения. А научное название панакс дал ему шведский ученый Карл Линней (от греческих слов „пан“ — „все“ и »акос” — «исцеляющий»). Однако и тогдашняя российская медицина долго не признавала женьшеня, пока не убедилась, что он является уникальным средством для сохранения здоровья.

3

Панацеей от всяких болезней женьшень называют недаром. В корнях его содержатся важные для здоровья человека витамины, эфирные и жирные масла, ферменты и гликозиды.
В Западную Европу женьшень попал в 1714 году, его привез и описал французский миссионер Жарту. Однако католическая церковь с недоверием отнеслась к «языческим предрассудкам» Востока и предала женьшень анафеме.
Первые химические исследования дикорастущего женьшеня произвел в 1906 году русский ученый М. Я. Голявко.
Но особенно интенсивное изучение биологических и лекарственных свойств растения было начато в советское время Дальневосточным научным центром Академии наук СССР .

«Царь лесных зверей — тигр, царь морских зверей — дракон, а царь лесных растений — панцуй», — говорится в древнем восточном изречении .
Магический корень жизни имеет многочисленные ласкательные названия. Его зовут и «божественной травой», и «даром бессмертия», и «солью земли», и «чудом мира», и все эти названия говорят о его целебности.
Растет женьшень в кедровых лесах, где много липы и мало березы, в рассеянном свете, и очень не любит яркого солнца. Ему хватает и того рассеянного дневного света, который проникает сквозь густое сплетение листьев. Он никогда не селится в долинах и других открытых местах, где часто меняется температура воздуха и где в зимнее время дуют ледяные ветры. Избегая сырости, женьшень в то же время не переносит и засушливых мест, выбирая глубокие пади и ущелья, защищенные почти непроницаемой стеной леса.
Однако дружит не с каждым лесом, а только с кедровым или смешанным, где поровну хвойных и лиственных пород.
В пихтовниках почти не растет, и если появляется, то лишь там, где встречается кедр.
Женьшень очень нежен и прихотлив. Его могут испортить и ветер, и дождь, и упавший сучок, и даже муравей. Тогда женьшень засыпает, прекращает свой рост и спит иногда шесть-десять лет, пока заботливая рука искателя не освободит его от тяжести и не разбудит от спячки. Иногда просыпается и сам. Корневщики давно усвоили истину: семена женьшеня прорастают тогда, когда дважды покроются опавшей листвой, ибо только двойной слой опавшей листвы поддерживает нужную для семян влажность.
Зонтичное соцветие женьшеня состоит из мелких зеленоватых цветов. А в сентябре созревают ярко-красные ягоды.

4

На Дальнем Востоке в это время производится заготовка женьшеня, растение тогда наиболее приметно, и его легко различить среди травянистой растительности. К тому же при созревании плодов в корне женьшеня содержится максимальное количество целебных веществ. Позднее надземная часть растения отмирает до будущей весны.

В легенде о женьшене говорится :
«Давным-давно, никто не помнит когда, жили по соседству два древних китайских рода Си Лянцзи и Лян Сеэр.
В роду Си Лянцзи славился бесстрашный воин по имени Женьшень. Он был храбрым и добрым, защищал слабых, помогал бедным. Эти душевные качества перешли к нему от предков, которые вели свой род от царя лесных зверей — тигра. Воин Сон тихо — представитель рода Лян Сеэр в отличие от Женьшеня был коварным, злым, жестоким и грубым, но зато был красив и статен.
Воины часто встречались, и, может быть, их качества доброты и зла никогда бы не проявились, но на страну напало страшное чудовище — желтый дракон. Все мужчины поднялись на борьбу с чудовищем, и только Сон тихо перешел в стан врага и стал верным помощником желтого дракона.
Отчаянно дрался с драконом Женьшень. Чудище изрыгало на героя пламя, царапало его когтями, но выстоял Женьшень. И не только выстоял, но и поверг врага на землю.
А предателя Сон Шихо взял в плен и привязал к скале, чтобы судить судом народа.
Пленного Сон Шихо увидела сестра Женьшеня красавица Лиу Ла и с первого взгляда полюбила. Ночью она перерезала канат, связывающий пленника, помогла обмануть бдительную стражу и ускакала с Сон тихо в глухую ночь.
Женьшень бросился в погоню за беглецами. Все ближе и ближе цокот копыт его коня. Лиу Ла в испуге спряталась за скалу, а воины, спешившись, начали поединок. Долго дрались они, и наконец Женьшень изловчился для нанесения врагу смертельного удара. Лиу Ла в ужасе вскрикнула. Женьшень вздрогнул, оглянулся и тут же получил предательский удар в спину. Сон тихо был готов торжествовать победу, но, смертельно раненный, Женьшень выпрямился и по самую рукоять вонзил меч в грудь изменника. Поняла Лиу Ла свою ошибку и горько оплакивала смерть брата. А утром на месте его захоронения повстречала невиданное ранее растение, которое в честь защитника китайцы назвали женьшенем.

Читайте также:  Лиственный лес. Внутренняя красота - Сказки о цветах, легенды и притчи о природе, восточные истории

В другой легенде говорится, будто женьшень рождается от молнии. Если молния ударит в чистую зеркальную воду горного источника, то источник уйдет под землю и на его месте вырастет корень жизни, который таит в себе силу небесного огня.
Говорят, что в одну из ночей во время своего цветения этот корень светится необыкновенным огнем, и если в эту ночь его выкопать, то такой светящийся корень способен не только излечить человека, но и воскресить мертвого. Однако заполучить светящийся панцуй очень трудно, так как его стерегут дракон и тигр. И нужно обладать неимоверной храбростью, чтобы приблизиться к корню.

Легенд о дикорастущем корне такое множество, что, собранные воедино, они могли бы составить отдельную книгу.
Медленно накапливает силу женьшень, и чем старше корень, тем выше ему цена. Корневщик, обнаружив драгоценную находку, прежде чем завернуть ее во влажный мох и бережно уложить в берестяной короб, непременно сосчитает поперечные морщинки на верхушке корня: сколько морщинок — столько корню лет. А морщинки образуются от удивительной способности корня самостоятельно зарываться в землю, чтобы уберечься от холодов. За лето он подрастает, а перед зимой, когда стебель и листья отомрут, как бы сжимается и втягивается в почву: так появляется поперечная морщинка — годичный след.
Сейчас женьшень разводится во многих странах. Сразу после Великой Отечественной войны на Дальнем Востоке был создан специальный комитет по изучению женьшеня, который возглавил известный фармаколог профессор Н. В. Лазарев. В Уссурийской тайге у предгорья Лефу расположено селение Виноградовка. Неподалеку от села на склоне сопки в излучине реки разбита плантация из многих тысяч корней женьшеня. Здесь в 1973 году находилось единственное в стране отделение специализированного совхоза «Женьшень».
Не одно десятилетие по инициативе доктора биологических наук А. А. Малышева велись опыты по выращиванию женьшеня на Кавказе, в Тибердинском государственном заповеднике. На высоте около полутора тысяч метров над уровнем моря, у верхнего предела буковых лесов, на самых высоких в мире плантациях капризный корень нашел себе подходящие условия.
Успешно велись работы по выращиванию женьшеня и в Толчинском районе Витебской области бывшей Белорусской ССР.

5

На Востоке женьшень называют солью земли или духом земли, чудом природы, даром богов, божественной травой, однако чаще всего – корнем жизни. В Китае женьшень могут называть «корень-молния».

Говорят, что в Китае жил женьшень – корень, обладающий могущественной силой превращения в животных и человека. Люди в то время еще не знали о его существовании. Но великий пророк и философ Лао Цзы обнаружил его целебную силу и выдал людям его приметы. Спасаясь от беспокойства, женьшень бежал на север, но не смог скрыться и здесь. Другой ученый, Лао-Хань-Ван, при помощи своих целебных трав снова открыл его местонахождение. И вновь не удалось женьшеню спрятаться от людей.

Есть еще одна легенда будто в Китае жил наполовину человек, наполовину растение, звали его Жень Шень. Мог он превращаться то в животное, то в растение, то в человека.
Был он всегда добр. Люди приметили, что живет он, но не стареет. Исполнилось человеку 100 лет и спросили его о том, как ему удалось дожить до стольких лет и сохранить молодость души и тела. «Я брат всему живому и всем помогаю», — таков был ответ. Не поняли его люди и стали преследовать. Жень Шень обратился к матери — тайге с просьбой помочь ему. Мать-тайга поняла своего сына и укрыла его от людской зависти, а в лесной чаще появился растение с корнем необычайной целебной силы. Но и там нашли его люди.
Стихи о женьшене:

6

Интересные материалы сайта

Успешного цветоволшебства и до новых встреч на сайте VortexFlowers.net

Не стесняйтесь сказать “спасибо” своему цветочному мастеру в комментариях и отблагодарить нажатием на кнопки соц сетей! Заходите почаще!

“Жень-Шень” – китайская сказка – Сказки о цветах, легенды и притчи о природе, восточные истории

Рассказ Женьшень Пришвин читать

После окончания русско-японской войны я выбрал трехлинейку получше и отправился из Маньчжурии в Россию. Довольно скоро перешел русскую границу, перевалил какой-то хребет и на берету океана встретился с китайцем, искателем жень-шеня. Лувен приютил меня в своей фанзе, укрытой от тайфунов в распадке Зусу-хэ, сплошь покрытом ирисами, орхидеями и лилиями, окруженном деревьями невиданных реликтовых пород, густо обвитыми лианами.

Из укромного места в зарослях маньчжурского ореха и дикого винограда довелось мне увидать чудо приморской тайги — самку пятнистого оленя Хуа-лу (Цветок-олень), как называют ее китайцы. Ее тонкие ноги с миниатюрными крепкими копытцами оказались так близко, что можно было схватить животное и связать. Но голос человека, ценящего красоту, понимающего ее хрупкость, заглушил голос охотника. Ведь прекрасное мгновение можно сохранить, если только не прикасаться к нему руками. Это понял родившийся во мне едва ли не в эти мгновения новый человек. Почти сразу же, будто в награду за победу над охотником в себе, я увидел на морском берегу женщину с привезшего переселенцев парохода.

Глаза ее были точь-в-точь как у Хуа-лу, и вся она как бы утверждала собой нераздельность правды и красоты. Ей сразу же открылся во мне этот новый, робко-восторженный человек. увы, проснувшийся во мне охотник чуть было не разрушил почти состоявшийся союз. Снова заняв покоряющую все высоту, я рассказал ей о встрече с Хуа-лу и как преодолел искушение схватить ее, а олень-цветок как бы в награду обернулся царевной, прибывшей стоящим в бухте пароходом. Ответом на это признание был огонь в глазах, пламенный румянец и полузакрытые глаза. Раздался гудок парохода, но незнакомка будто не слышала его, а я, как это было с Хуа-лу, замер и продолжал сидеть неподвижно. Со вторым гудком она встала и, не глядя на меня, вышла.

Лувен хорошо знал, кого от меня увез пароход. На мое счастье, это был внимательный и культурный отец, ведь суть культуры — в творчестве понимания и связи между людьми: «Твой жень-шень еще растет, я скоро покажу его тебе».
Он сдержал слово и отвел в тайгу, где двадцать лет назад был найден «мой» корень и оставлен еще на десять лет. Но изюбр, проходя, наступил на голову жень-шеня, и он замер, а недавно вновь начал расти и лет через пятнадцать будет готов: «Тогда ты и твоя невеста — вы оба снова станете молодыми».
Занявшись с Луваном очень прибыльной добычей пантов, я время от времени встречал Хуа-лу вместе с ее годовалым олененком. Как-то сама собой пришла мысль одомашнить пятнистых оленей с помощью Хуа-лу. Постепенно мы приучили ее не бояться нас.
Когда начался гон, за Хуа-лу пришли и самые мощные красавцы рогачи. Драгоценные панты добывались теперь не с такими, как прежде, трудами и не с такими травмами для реликтовых животных. Само это дело, творимое в приморских субтропиках, среди несказанной красоты, становилось для меня лекарством, моим жень-шенем.
В своих мечтах я хотел, кроме приручения новых животных, «оевропеить» работавших со мной китайцев, чтобы они не зависели от таких, как я, и могли постоять за себя сами.

Однако есть сроки жизни, не зависящие от личного желания: пока не пришел срок, не создались условия — мечта так и останется утопией. И все же я знал, что мой корень жень-шень растет и я своего срока дождусь. Не надо поддаваться отчаянию при неудачах. Одной из таких неудач было бегство оленей в сопки. Хуа-лу как-то наступила на хвост бурундуку, лакомившемуся упавшими из ее кормушки бобами. Зверек вцепился зубами ей в ногу, и олениха, обезумев от боли, ринулась в сторону, а за ней все стадо, обрушившее ограждения. На развалинах питомника как не думать, что Хуа-лу — ведьма, поманившая своей красотой и превратившаяся в прекрасную женщину, которая, как только я ее полюбил, исчезла, повергнув в тоску. Едва же я начал справляться с ней, творческой силой разрывая заколдованный круг, как Хуа-лу порушила все это.

Но все эти мудрствования всегда разбивает сама жизнь. Вдруг вернулась со своим олененком Хуа-лу, а когда начался гон, пришли за ней и самцы.

Минуло десять лет. Уже умер Лувен, а я все еще был одинок. Питомник рос, богател. Всему свои сроки: в моей жизни вновь появилась женщина. Это была не та женщина, которая когда-то появилась, как обернувшаяся царевной Хуа-лу, Цветок-олень. Но я нашел в ней собственное мое существо и полюбил. В этом и есть творческая сила корня жизни: преодолеть границы самого себя и самому раскрыться в другом. Теперь у меня есть все; созданное мной дело, любимая жена и дети. Я один из самых счастливых людей на земле. Однако временами беспокоит одна мелочь, ни на что не влияющая, но о которой надо сказать. Каждый год, когда олени сбрасывают старые рога, какая-то боль и тоска гонит меня из лаборатории, из библиотеки, из семьи. Я иду на скалу, из трещин которой вытекает влага, будто скала эта вечно плачет. Там в памяти воскресает прошлое: мне видится виноградный шатер, в который Хуа-лу просунула копытце, и боль оборачивается вопросом к каменному другу-скале или упреком себе: «Охотник, зачем ты тогда не схватил ее за копытца!»

LiveInternetLiveInternet

Музыка

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Постоянные читатели

Статистика

Легенда о Женьшене

Понедельник, 21 Декабря 2009 г. 15:31 + в цитатник

Говорят, что корень женьшеня стали использовать еще 3000 лет назад. А появился он на Земле так: как-то молния ударила в ручей. Вода иссякла, и в том месте, куда она угодила, появилось растение, вобравшее в себя силу небесного огня. Поэтому женьшень иногда обозначается китайскими иероглифами “жень-дань-шень”, что означает “корень-молния”.

Чаше всего его называют “корень жизни”. Корень женьшеня – буквально ” человек – корень” (жень – человек, шень – корень). Это название было дано за поразительное сходство корня женьшеня с человеческой фигурой.

Корень женьшеня пользуется огромной славой все исцеляющего средства. И, наверное, ни о каком другом растении в мире не сложено больше легенд и преданий, чем о женьшене. Какие только названия не давались ему на Востоке: “Дар богов”, “Чудо природы”, “Соль земли”, “Дух земли”, “Божественная трава”, “Стосил” и многие другие. В древних китайских книгах можно найти такое изречение: “Царь лесных зверей – тигр, царь морских зверей – дракон, а царь лесных растений – женьшень”.

Какие только легенды о женьшене не распространялись на Востоке! Одна из них сообщала о том, что женьшень зарождается от молнии. Если молния ударит в прозрачную воду горного источника, то источник уходит под землю, а на его месте вырастает “корень жизни” – “корень женьшень”, который таит в себе силу небесного огня.

В другой легенде рассказывается, что жил на свете добрый рыцарь по имени Жень Шень, которому пришлось сражаться с возлюбленным своей сестры. Его сестра Луи Ла горько оплакивала погибшего в этом бою брата, и там, где падали ее слезы, вырастало невиданное растение – жень шень, обладающее таинственной силой жизни.

Еще одна легенда рассказывает, как в женьшень превратилась самая красивая девушка по имени Мэй, которую заточил в своем замке император.

По одним преданиям, женьшень произошел от мальчика-оборотня, по другим – он сын тигра и красной сосны.

Легенды говорят и о том, что женьшень, имеющий сверхъестественную силу, умеет превращаться в дикого зверя и даже в человека.

Когда-то в Китае жил наполовину человек, наполовину растение по имени Жень Шень. И обладал он могущественной способностью превращаться то в животное, то в растение, то в человека. Вот что о нем рассказывает старинная китайская легенда.
Жил в древнем Китае один добрый человек по имени Жень Шень. Люди приметили, что годы не накладывают на него свою тень. Когда наступил столетний юбилей этого человека, его спросили, как ему удалось дожить до стольких лет и сохранить при этом молодость души и тела.
“Я брат всему живому и всем помогаю”, – был ответ.
Но непонятным это осталось для людей и они начали преследовать Жень Шеня. По доброте своей он не мог вступить с ними в спор и, отчаявшись, обратился к матери – тайге с просьбой помочь ему. Тайга поняла своего сына и закрыла его от людской зависти, а в лесной чаще появился неприметный стебелек с корнем необычайной целебной силы. Впрочем и там прикинувшись растением, он не мог укрыться от человеческих глаз.

Бытовало поверье, что ночью, во время своего цветения, женьшень светится необычайно белым ярким огнем. Если в эту ночь выкопать светящийся корень, то он сможет не только вылечить человека от любой болезни, но и воскресить мертвого. Однако добыть такой женьшень чрезвычайно трудно, потому что его стерегут дракон и тигр. Лишь очень смелые люди могут решиться взять светящийся корень женьшеня.

Первые сведения о корне женьшеня встречаются в древнейших китайских сочинениях, написанных за двадцать веков до нашей эры. Большое место отведено описанию женьшеня в сводной китайской фармакопее XVI в., состоящей из 52 томов.

“Жень-Шень” – китайская сказка

Жил когда-то в Китае жадный и злой помещик. Совсем замучил он работой своего батрака – молодого славного парня. Однажды на рассвете пошел батрак за водой и вдруг увидел на срубе колодца двух крошечных ребятишек – мальчика и девочку. С тех пор он встречал их каждое утро, и они крепко подружились. И вот как-то говорят ребятишки юноше:
“Мы полюбили тебя, старший братец, и хотим пригласить к себе в гости”.
Юноша сразу согласился и пошел за ними по тропинке в лес. Долго пробирались они сквозь густые заросли, пока не вышли на полянку. Со всех сторон её окружали столетние деревья, и словно щитом, прикрывали от палящих лучей солнца. Здесь было прохладно и тихо, в траве росли яркие цветы, и пчелы гудели над ними.
– Тут мы и живем, сказала ребятки.
– Хорошо-то как! и уходить не хочется, – вздохнул паренек.
– А разве у тебя дома плохо?
– Да у меня и дома-то вовсе нет – я бедняк из бедняков, – ответил батрак. – Ни дома, ни земли.
Тут лесные ребятки пошептались между собой, побежали на середину полянки и вытянули из земли какой-то корень.
– Прими от нас подарок, старший брат, – сказали они. – Это не простой корешок! В нем таится волшебная сила: больного он делает здоровым, слабого – сильным, старому продлевает жизнь. Любой богач даст тебе за него столько денег, что хватит и на дом, и на землю.
Глядит юноша на корень – никогда такого не встречал. Чуть желтоватый, и похож на человечка: на голове – метелочка из мелких листочков, по бокам – ручки, внизу – ножки.
Поблагодарил он малышей за щедрый подарок, и пошел назад.
Как увидел помещик корень, задрожал от жадности:
– Жень-шень, корень жизни! Я дам тебе за него все, что пожелаешь, только прежде скажи, где ты его добыл!
А как услышал о лесных ребятишках, закричал:
– Если завтра же не отведешь меня к ним, я брошу тебя в темницу, там и погибнешь!
“Нет, – подумал юноша, – никогда не предам я братика и сестричку, лучше умру”. Пошел он, куда глаза глядят, и сам не заметил, как очутился на заветной полянке. Снова появились добрые ребятишки и стали утешать беднягу:
– Мы пойдем к твоему хозяину, – сказали они. – Не беспокойся за нас – все будет хорошо.
– Говори, что ты хочешь от нас, – обратились братец и сестричка к помещику, – но сначала расплатись с нашим другом!
На радостях помещик дал юноше и дом, и землю, и деньги, и с этих пор он не знал никакой нужды.
А от лесных ребяток потребовал помещик вырастить целое поле жень-шеня. Его жадность не знала никакой меры!
– Зачем тебе одному столько? – удивились они.
– Я отвезу этот жень-шень императору, и он сделает меня самым знатным и богатым.
– Ну что же, будь по-твоему. Прикажи налить в большой чан чистой воды.
Вскарабкались ребятки на край чана и – бултых! – нырнули в воду. В один миг превратились они в золотых рыбок, а вода в чане стала красной. Принялся жадина рыбок ловить, а они тух же пестрыми птичками обернулись и, улетая, крикнули:
– Полей красной водой поле, и вырастет на нем жень-шень!
Так и сделал помещик. И выросли на поле растения с густыми пучками зеленых мелких листочков. Потянул он за пучок и выдернул корень. Никто в Китае такого не видел! – кверху корень толстый, книзу потоньше, а цветом – желто-красный.
Нагрузил помещик целую повозку этого жень-шеня и погнал мулов в столицу.
Император страшно обрадовался: ведь теперь, когда он съест столько жень-шеня, он проживет никак не меньше ста лет!
Но тут один из приближенных взглянул на красные корешки и воскликнул:
– Да это вовсе не жень-шень! В заморских странах эти корни возле каждого дома растут. И называются они – мор-ков-ка! Это вкусные и полезные корешки, но бессмертия от них не получишь.
Разгневанный император тут же приказал заточить помещика в темницу.
В Китае же с тех пор стали разводить морковь, и очень ее полюбили. А жень-шень, что рос на лесной полянке, перебрался подальше, в горы, покрытые густым лесом. Непросто отыскать его; лесные ребятки зорко стерегут корень жизни от жадных рук и злого сердца.

Читайте также:  Участок земли (еврейская притча) - Сказки о цветах, легенды и притчи о природе, восточные истории

Со временем люди, поняли, что жень-шень нужно беречь и охранять. Ведь иначе может вовсе исчезнуть это замечательное растение, которое появилось на земле тысячи лет назад и поэтому называется реликтовым – то есть очень древним.
Растет жень-шень в Китае, на севере Кореи и на Дальнем Востоке в густой тени лиственных и хвойных деревьев. Если увидит это высокое травянистое растение человек незнающий, то и внимания на него не обратит; растет себе стебелек c зеленовато-белыми мелкими цветочками, скромный, неприметный. Только увидеть его совсем непросто. И охотятся за этим растением, как за золотом.
“Жень-шень” по-китайски – “корень жизнь”, или “человек-корень”.
Так его назвали за то, что он содержит очень полезные для здоровья вещества. Он восстанавливает силы, помогает справиться с болезнями. А второе название ему дали за необычный вид: корень жень-шеня часто бывает похож на маленького человечка. “Человечки” – все разные; и по внешнему виду, и по величине. Есть корешки весом в 400 граммов, но такими большими они вырастают очень нескоро. А живёт жень-шень до ста лет.
Теперь его научились выращивать на специальных плантациях – сначала в Корее, в Китае, в Японии, а потом и у нас, в Приморском крае, и в Америке.
Из горько-сладкого корня жень-шеня приготовляют настойки, порошки, отвары, пилюли. Они делают человека бодрым, сильным, спасают от переутомления, от малокровия, помогают и старым людям, и молодым. Так что название – “корень жизни” – этому растению дали не напрасно!

Жень Шень

Повесть “Женьшень” (1933) появилась в результате двух путешествий писателя, совершенных им в 1931 году. Первое – в Свердловск, на строительство Уралмаша, второе – на Дальний Восток. В дневнике 1931 года Пришвин пишет о происходящем в стране: “Да, страдание огромно (аресты без конца), но строится невидимый град и растет”. “Жень-шень”, как и большинство произведений писателя советского периода, – результат его участия в деле строительства “Града Невидимого Отечества”, невидимого града русской души, не уничтожимой никаким насилием. Повесть написана как философская сказка о пути человека, сознательно выходящего из войны, немирного состояния бытия и обращающегося к творчеству “новой, лучшей жизни людей на земле”.

Пришвин М.М.
Жень-Шень

Звери третичной эпохи земли не изменили своей родине, когда она оледенела, и если бы сразу, то какой бы это ужас был тигру увидеть свой след на снегу! Так остались на своей родине и страшные тигры, и одно из самых прекрасных в мире, самых нежных и грациозных существ – пятнистый олень, и растения удивительные: древовидный папоротник, аралия и знаменитый корень жизни Женьшень. Как не задуматься о силе человека на земле, если даже оледенение субтропической зоны не могло выгнать зверей, но от грохота человеческих пушек в 1904 году в Маньчжурии они бежали, и, говорят, тигров встречали после далеко на севере, в якутской тайге. Вот и я тоже, как звери, не выдержал. Как гудел роковой снаряд, подлетая к нашему окопу, я слышал и отчетливо помню и посейчас, а после – ничего. Так вот люди иногда умирают: ничего! За неизвестный мне срок все переменилось вокруг: живых не было, ни своих, ни врагов, вокруг на поле сражения лежали мертвые люди и лошади, валялись стаканы от снарядов, обоймы, пустые пачки от махорки, и земля была, как оспинами, покрыта точно такими же ямами, как возле меня. Подумав немного, я, химик-сапер, вооруженный одним револьвером, выбрал трехлинейку получше, набрал в свой ранец патронов побольше и не стал догонять свою часть. Я был самый усердный студент-химик, меня сделали прапорщиком, я долго терпел и, когда воевать стало бессмысленно, взял и ушел, сам не зная куда. Меня с малолетства манила неведанная природа. И вот я будто попал в какой-то по моему вкусу построенный рай. Нигде у себя на родине я не видал такого простора, как было в Маньчжурии: лесистые горы, долины с такой травой, что всадник в ней совершенно скрывается, красные большие цветы – как костры, бабочки – как птицы, реки в цветах. Возможно ли найти еще такой случай пожить в девственной природе по своей вольной волюшке! Отсюда недалеко была русская граница с точно такой же природой. Я пошел в ту сторону и скоро увидел идущие в гору на песке по ручью бесчисленные следы коз: это валила к нам в Россию на север через границу маньчжурская ходовая коза и кабарга. Долго я не мог их догнать, но однажды, за перевалом, где берет начало речка Майхэ в горной теснине высоко над собой, на щеке увидел я одного козла,– он стоял на камне и, как я это понял, почуял меня и стал по-своему ругаться. В то время я уже истратил все свои сухари и дня два питался белыми круглыми грибками, которые потом, созревая, пыхают под ногами: эти грибки, оказалось, были сносною пищей и возбуждали, почти как вино. Козел мне теперь на голодуху был очень кстати, и я стал в него целиться особенно тщательно. Пока мушка бродила по козлу, мне удалось рассмотреть, что пониже козла под дубом лежал здоровенный кабан, и козел на него ругался, а не на меня. Я перевел мушку на кабана, и после выстрела откуда-то взялось и помчалось целое стадо диких свиней, а на хребте, на обдуве, всполыхнулась не видимая мне вся ходовая коза и помчалась стремительно вдоль Майхэ к русской границе. В той стороне виднелись на сопках две фанзы с небольшими пятнами китайской пашни. Хозяева-китайцы охотно взяли у меня кабана, покормили и дали мне за мясо рис, чумизу и еще кое-какое продовольствие. После того как оказалось, что патроны – та же валюта в тайге, я стал чувствовать себя очень хорошо, довольно скоро.

– Ходи, ходи! – сказал он мне.

И кое-как по-русски объяснил мне. Три года тому назад этот распадок был захвачен китайскими охотниками: тут они ловили изюбров и пятнистых оленей, а это написали для страху, чтобы другие не ходили тут и не пугали зверей.

– Ходи-ходи, гуляй-гуляй! – с улыбкой сказал мне китаец.– Ничего не будет.

Эта улыбка и пленила меня, и в то же время привела в некоторое замешательство. В первый момент китаец мне показался не только старым, но даже очень древним человеком: лицо его было сплошь покрыто мелкими морщинами, цвет кожи был землистый, глаза, едва заметные, прятались в этой сморщенной коже, похожей на кору старого дерева. Но когда он улыбнулся, то вдруг загорелись черным огнем прекрасные человеческие глаза, кожа разгладилась, оцветились губы, сверкнули еще белые зубы, и все лицо во внутреннем смысле своем стало юношески свежим и детски доверчивым. Так бывает: иные растения в непогоду или на ночь закрываются серыми щитками, а когда станет хорошо, открываются. С каким-то особенным родственным вниманием посмотрел он на меня.

– Мал-мало кушать хочу,– сказал он и повел меня в свою маленькую фанзу у ручья, в распадке, под тенью маньчжурского орехового дерева с огромными лапчатыми листьями.

Фанзочка была старенькая, с крышей из тростников, обтянутых от сдува тайфунами сеткой; вместо стекол на окнах и на двери была просто бумага; огорода вокруг не было, зато возле фанзы стояли разные орудия, необходимые для выкапывания Жень-шеня: лопаточки, заступы, скребки, берестяные коробочки и палочки. Возле самой фанзы ручья не было видно, он протекал где-то под землей, под грудой навороченных камней, и так близко, что, сидя в фанзе с открытой дверью, можно было постоянно слушать его неровную песню, иногда похожую на радостный, но сильно приглушенный разговор. Когда я прислушался в первый раз к этому разговору, мне представилось, будто существует ” тот свет ” и там теперь все разлученные, любящие друг друга люди встретились и не могут наговориться днем и ночью, недели, месяцы… Мне суждено было много лет провести в этой фанзе, и за эти долгие годы я не мог привыкнуть к этим разговорам, как перестал замечать после концерты кузнечиков, сверчков и цикад: у этих музыкантов до того однообразная музыка, что через самое короткое время их перестаешь слышать,– напротив, они, кажется, для того только и созданы, чтобы отвлекать внимание от движения собственной крови и тишину пустыни делать полной, какой никогда бы она не могла быть без них; но я никогда не мог забыть разговор под землей оттого, что он всегда был разный, и восклицания там были самые неожиданные и неповторимые.

Искатель корня жизни приютил меня, покормил, не спрашивая, откуда я и зачем сюда пришел. Только уж когда я, хорошо закусив, добродушно поглядел на него и он ответил мне улыбкой, как знакомый и почти что родной человек, он показал рукой на запад и сказал:

Я понял сразу его и ответил:

– А где твоя Арсея? – спросил он.

– Моя Арсея,– сказал я,– Москва. А где твоя?

– Моя Арсея Шанхай.

Конечно, так пришлось и сошлось в нашем языке “моя по твоя” совершенно случайно, что и у него, китайца, и у меня, русского, была как будто общая родина Арсея, но потом, через много лет я эту Арсею стал понимать здесь, у ручья, с его разговорами и считать просто случайностью, что когда-то Арсея Лувена была в Шанхае, а моя Арсея в Москве…

Читать онлайн “Жень-Шень” автора Пришвин Михаил Михайлович – RuLit – Страница 1

Михаил Михайлович Пришвин

Собрание сочинений в восьми томах

Том 4. Жень-шень. Серая Сова. Неодетая весна

Звери третичной эпохи земли не изменили своей родине, когда она оледенела, и если бы сразу, то какой бы это ужас был тигру увидеть свой след на снегу! Так остались на своей родине и страшные тигры, и одно из самых прекрасных в мире, самых нежных и грациозных существ – пятнистый олень, и растения удивительные: древовидный папоротник, аралия и знаменитый корень жизни Женьшень. Как не задуматься о силе человека на земле, если даже оледенение субтропической зоны не могло выгнать зверей, но от грохота человеческих пушек в 1904 году в Маньчжурии они бежали, и, говорят, тигров встречали после далеко на севере, в якутской тайге. Вот и я тоже, как звери, не выдержал. Как гудел роковой снаряд, подлетая к нашему окопу, я слышал и отчетливо помню и посейчас, а после – ничего. Так вот люди иногда умирают: ничего! За неизвестный мне срок все переменилось вокруг: живых не было, ни своих, ни врагов, вокруг на поле сражения лежали мертвые люди и лошади, валялись стаканы от снарядов, обоймы, пустые пачки от махорки, и земля была, как оспинами, покрыта точно такими же ямами, как возле меня. Подумав немного, я, химик-сапер, вооруженный одним револьвером, выбрал трехлинейку получше, набрал в свой ранец патронов побольше и не стал догонять свою часть. Я был самый усердный студент-химик, меня сделали прапорщиком, я долго терпел и, когда воевать стало бессмысленно, взял и ушел, сам не зная куда. Меня с малолетства манила неведанная природа. И вот я будто попал в какой-то по моему вкусу построенный рай. Нигде у себя на родине я не видал такого простора, как было в Маньчжурии: лесистые горы, долины с такой травой, что всадник в ней совершенно скрывается, красные большие цветы – как костры, бабочки – как птицы, реки в цветах. Возможно ли найти еще такой случай пожить в девственной природе по своей вольной волюшке! Отсюда недалеко была русская граница с точно такой же природой. Я пошел в ту сторону и скоро увидел идущие в гору на песке по ручью бесчисленные следы коз: это валила к нам в Россию на север через границу маньчжурская ходовая[1] коза и кабарга. Долго я не мог их догнать, но однажды, за перевалом, где берет начало речка Майхэ в горной теснине высоко над собой, на щеке увидел я одного козла, – он стоял на камне и, как я это понял, почуял меня и стал по-своему ругаться. В то время я уже истратил все свои сухари и дня два питался белыми круглыми грибками, которые потом, созревая, пыхают под ногами: эти грибки, оказалось, были сносною пищей и возбуждали, почти как вино. Козел мне теперь на голодуху был очень кстати, и я стал в него целиться особенно тщательно. Пока мушка бродила по козлу, мне удалось рассмотреть, что пониже козла под дубом лежал здоровенный кабан, и козел на него ругался, а не на меня. Я перевел мушку на кабана, и после выстрела откуда-то взялось и помчалось целое стадо диких свиней, а на хребте, на обдуве, всполыхнулась не видимая мне вся ходовая коза и помчалась стремительно вдоль Майхэ к русской границе. В той стороне виднелись на сопках две фанзы с небольшими пятнами китайской пашни. Хозяева-китайцы охотно взяли у меня кабана, покормили и дали мне за мясо рис, чумизу и еще кое-какое продовольствие. После того как оказалось, что патроны – та же валюта в тайге, я стал чувствовать себя очень хорошо, довольно скоро перешел русскую границу, перевалил какой-то хребет и увидел перед собой голубой океан. Да, вот за одно только за это, чтобы увидеть с высоты перед собой голубой океан, можно бы отдать много трудных ночей, когда приходилось спать на слуху, по-звериному, и есть, что только придется достать себе пулей. Долго я любовался с высоты, считая себя по всей правде счастливейшим в мире человеком, и, закусив, начал с гольцов спускаться в кедровник, а из кедровника мало-помалу вступил в широколиственный лес маньчжурской приморской природы. Мне сразу же особенно понравилось бархатное дерево своей простотой, почти как наша рябина и в то же время не рябина, а бархат: пробковое дерево. На серой коре одного из этих деревьев были черные от времени русские слова: «Твоя ходи нельзя, чики-чики будет!» Что было делать? Прочитав еще раз, я подумал немного и, соблюдая таежный декрет, круто повернул назад, чтобы найти другую тропу. Между тем меня наблюдал человек за деревом, и когда я повернул, прочитав запрещение, он понял, что я неопасный человек, вышел из-за дерева и замотал головой в стороны, чтобы я его не боялся.

Читайте также:  Благородный Плющ - Сказки о цветах, легенды и притчи о природе, восточные истории

– Ходи, ходи! – сказал он мне.

И кое-как по-русски объяснил мне. Три года тому назад этот распадок был захвачен китайскими охотниками: тут они ловили изюбров и пятнистых оленей, а это написали для страху, чтобы другие не ходили тут и не пугали зверей.

– Ходи-ходи, гуляй-гуляй! – с улыбкой сказал мне китаец. – Ничего не будет.

Эта улыбка и пленила меня, и в то же время привела в некоторое замешательство. В первый момент китаец мне показался не только старым, но даже очень древним человеком: лицо его было сплошь покрыто мелкими морщинами, цвет кожи был землистый, глаза, едва заметные, прятались в этой сморщенной коже, похожей на кору старого дерева. Но когда он улыбнулся, то вдруг загорелись черным огнем прекрасные человеческие глаза, кожа разгладилась, оцветились губы, сверкнули еще белые зубы, и все лицо во внутреннем смысле своем стало юношески свежим и детски доверчивым. Так бывает: иные растения в непогоду или на ночь закрываются серыми щитками, а когда станет хорошо, открываются. С каким-то особенным родственным вниманием посмотрел он на меня.

– Мал-мало кушать хочу, – сказал он и повел меня в свою маленькую фанзу у ручья, в распадке, под тенью маньчжурского орехового дерева с огромными лапчатыми листьями.

Фанзочка была старенькая, с крышей из тростников, обтянутых от сдува тайфунами сеткой; вместо стекол на окнах и на двери была просто бумага; огорода вокруг не было, зато возле фанзы стояли разные орудия, необходимые для выкапывания Жень-шеня: лопаточки, заступы, скребки, берестяные коробочки и палочки. Возле самой фанзы ручья не было видно, он протекал где-то под землей, под грудой навороченных камней, и так близко, что, сидя в фанзе с открытой дверью, можно было постоянно слушать его неровную песню, иногда похожую на радостный, но сильно приглушенный разговор. Когда я прислушался в первый раз к этому разговору, мне представилось, будто существует «тот свет» и там теперь все разлученные, любящие друг друга люди встретились и не могут наговориться днем и ночью, недели, месяцы… Мне суждено было много лет провести в этой фанзе, и за эти долгие годы я не мог привыкнуть к этим разговорам, как перестал замечать после концерты кузнечиков, сверчков и цикад: у этих музыкантов до того однообразная музыка, что через самое короткое время их перестаешь слышать, – напротив, они, кажется, для того только и созданы, чтобы отвлекать внимание от движения собственной крови и тишину пустыни делать полной, какой никогда бы она не могла быть без них; но я никогда не мог забыть разговор под землей оттого, что он всегда был разный, и восклицания там были самые неожиданные и неповторимые.

Искатель корня жизни приютил меня, покормил, не спрашивая, откуда я и зачем сюда пришел. Только уж когда я, хорошо закусив, добродушно поглядел на него и он ответил мне улыбкой, как знакомый и почти что родной человек, он показал рукой на запад и сказал:

Я понял сразу его и ответил:

– А где твоя Арсея? – спросил он.

– Моя Арсея, – сказал я, – Москва. А где твоя?

– Моя Арсея Шанхай.

Конечно, так пришлось и сошлось в нашем языке «моя по твоя» совершенно случайно, что и у него, китайца, и у меня, русского, была как будто общая родина Арсея, но потом, через много лет я эту Арсею стал понимать здесь, у ручья, с его разговорами и считать просто случайностью, что когда-то Арсея Лувена была в Шанхае, а моя Арсея в Москве…

Всего только шагах в двадцати от фанзы начиналась непролазная крепь, дубняк и бархатное дерево, мелколиственный клен, граб и тисе, крепко-накрепко перевитые лианами лимонника и винограда, колючками с высокой, саженной полынью и той самой сиренью, которая встречается у нас только в садах. Лувен, спускаясь часто за водой, пробил здесь тропу, и эта едва заметная тропка, обходя крепкое место, вскоре приводит к обрыву, и тут весь разговор, слышимый возле фанзы, как бы на том свете, вырывается наружу: поток, являясь на белый свет из-под скалы, сразу же разбивается о встречный утес и летит вниз радужной пылью. Но и вся широкая отвесная скала немного сочится, всегда мокрая, всегда блестит, и эти ее бесчисленные струйки сливаются внизу в открытый и веселый поток. Никогда не забуду я этого счастья! Какая награда мне была за весь мой нелегкий переход искупаться в этом потоке! Там, назади, за хребтом гнус мне жить не давал, а тут, у самого моря, уже не было ни комаров, ни слепней, ни мошек. Пониже того места, где я купался, был водоворот в камнях; тут я оставил в стирку свое белье, сам же сел в купальню, а на голову мне сверху летели брызги, как душ. Вот этот шум падающей воды и скрадывал от животных всякий звук от ужасного для них человека, они доверчиво подходили к потоку напиться, и даже в самый первый раз я кое-что заметил в этой приморской тайге. Под сенью широколиственных деревьев на тенелюбивых травах всюду были разбросаны зайчики богатого солнца сорок второй параллели. Летом – время туманов, только в редчайшие дни это солнце показывается в приморье во всей своей возможной славе и силе, и так счастливо оно встретило меня в этот день. Среди солнечных зайчиков невозможно бы мне было заметить совершенно такие же пятна на красной шерсти животных, если бы они не двигались: пятнистые олени, полежав, наверно, где-нибудь тут вблизи, встали и пошли, перемещая свои пятна среди солнечных зайчиков, на водопой. Кто не слышал, приближаясь к востоку, об этом редчайшем звере приморской тайги, сохраняющем будто бы в своих рогах, когда они молоды и насыщены кровью, целебную силу, возвращающую людям молодость и радость? Сколько легенд я слышал об этих пантах, столь драгоценных у китайцев, что даже всем сказкам и небылицам придаешь какое-то значение. И вот эти самые знаменитые панты высунулись между двумя огромными листьями маньчжурского орехового дерева у самой воды, они были бархатистые, красно-персикового цвета, на живой голове с большими прекрасными серыми глазами. И только Серый Глаз наклонился к воде, рядом показалась безрогая голова с еще более прекрасными глазами, но только не серыми, а черно-блестящими. Около этой ланки-самки оказался молодой олень с тонкими шильцами вместо пантов и еще совсем маленький олененок, крошечная штучка, но тоже с такими же пятнами, как у больших; этот маленький залез прямо в ручей со всеми своими четырьмя копытцами. Мало-помалу олененок, подвигаясь вперед от камушка к камушку, стал как раз между мной и матерью, и когда она захотела проверить его и посмотрела, то взгляд ее как раз попал на меня, сидящего истуканом в брызгах воды. Она замерла, окаменела, изучая меня, угадывая, камень я или могу шевельнуться. Рот ее был черный и для животного чрезвычайно маленький, зато уши необыкновенно большие, такие строгие, такие чуткие, и в одном была дырочка: светилась насквозь. Никаких других подробностей я не мог заметить, так захватили все мое внимание прекрасные черные блестящие глаза – не глаза, а совсем как цветок, – и я сразу понял, почему китайцы этого драгоценного оленя зовут Хуа-лу, значит – олень-цветок. Так трудно было представить себе того человека, кто, увидев такой цветок, прицелился в него из ружья и пустил свою страшную пулю: дырочка от пули так и светилась. Трудно сказать, сколько времени мы смотрели друг другу в глаза, – кажется, очень долго! Я едва переводил дух, мне становилось все трудней и трудней, и, вероятно, от этого волнения блики на глазах моих двигались. Хуа-лу это заметила, медленно стала поднимать переднюю ногу, очень тонкую, с маленьким острым копытцем, согнула ее и, вдруг с силой выпрямив, топнула. Тогда Серый Глаз поднял свою голову и тоже стал смотреть на меня с таким выражением, будто он с большой высоты хочет разглядеть какую-то неприятную мелочь и, не будучи в силах по природе своей замечать гадкие подробности жизни, смотрел, сохраняя достоинство властителя оленей, и только не говорил, как говорят иногда высокопоставленные маленьким просителям: «Я все готов сделать вам, только поскорее выясните, в чем тут дело, не самому ж мне выяснять!» В то время как топнула Хуа-лу и Серый Глаз поднял в недоумении свою величественную голову с короткими бархатистыми пантами, там, чуть-чуть пониже, много чего-то шевелилось и среди других голов одна большая подалась вперед, и показался весь олень с черной, отчетливой, как ремень, полосой на спине. Даже издали можно было понять, что Черноспинник не по-доброму смотрел, и в глазах его, черных и сумрачных, была какая-то недобрая затея. Не только все эти олени возле Черноспинника по сигналу Хуа-лу стали неподвижно созерцать меня, но и олененок из ручья, подражая взрослым, точно так же старался окаменеть. Мало-помалу он стал утомляться, а кроме того, конечно, его, как и всех оленей, ели клещи, он не выдержал скуки, поднял ногу и почесался. Тогда я тоже не выдержал, улыбнулся, и тут Хуа-лу уже поняла и решительно и так сильно топнула ногой, что камень отвалился и булькнул в воду с брызгами. После того она вдруг шевельнула своими черными губами и совершенно по-человечески свистнула, а когда повернулась и бросилась бежать, то раздула свою особенную широкую белую салфетку, чтобы следующему за ней оленю можно было следить, куда она будет мчаться в кустах. За матерью бросились саёк-олененок[2], Серый Глаз, Черноспинник и другие олени. Когда же все умчались, прямо на середину ручья выскочила хорошенькая ланка, остановилась и как будто спрашивала своей хорошенькой мордочкой: «Что случилось, куда они убежали?» Вдруг она бросилась через ручей в совершенно противоположную сторону, скоро очутилась на половине щеки распадка, посмотрела на меня оттуда сверху, опять бросилась, опять посмотрела со всей высоты и скрылась за чертой черной скалы и синего неба.

Аналогично перелету птиц у животных существует своя миграция, особенно заметная на Дальнем Востоке. ( Здесь и далее примеч. М. М. Пришвина .)

Добавить комментарий